На круизных кораблях интернет живёт собственной жизнью. В хорошие дни он напоминает пьяного почтальона... письмо вроде несёт, адрес помнит, шаг держит уверенно, а потом внезапно исчезает за сараем.

Алёна звонила папе строго по расписанию. Среда, девятнадцать ноль-ноль. В каюте пахло горячим металлом, солью и её духами. За иллюминатором лениво ворочалась Атлантика.

И вот очередной сеанс. Гудок.

Папа ответил шёпотом, деловым и собранным.

— Алёнушка, сейчас разговора не получится. Я в милиции. Меня обвиняют в попытке убийства. Возможно, посадят. Перезвони в другой раз.

И отключился.

После таких фраз человек обычно хватается за сердце, за валидол, за ближайшую стену. Алёна медленно опустилась на кровать и несколько секунд смотрела перед собой пустыми глазами.

Мимо каюты прошёл бармен Луис с подносом мохито, заглянул в открытую дверь, внимательно посмотрел на Алёну и предложил ром. Вид у женщины, видимо, располагал.

Через два часа связь снова ожила.

— Пааап… Что это вообще было?

Папа вздохнул. В трубке шуршал ветер, лаяла собака соседа Семёныча, гремело что-то железное. Родной дачный саундтрек.

— Алёнушка, ты главное держи спокойствие. Всё прекрасно. Мотоцикл цел.

— Папа!

— Сейчас объясню. Я выставил «Яву» на продажу. Приехали двое молодых людей. Один ростом с платяной шкаф. Второй шириной с платяной шкаф. Головы бритые, лица серьёзные, обувь тяжёлая. От таких ребят воздух вокруг сразу становится криминальным.

Алёна громко сглотнула слюну.

— И что дальше?

— Дальше они показывают нож. Культурно, спокойно. Один говорит: «Батя, выноси ключи, документы и деньги. За это мы тебя не убьём. Наверное».

— Господи…

— Тут интересный момент, Алёнушка. Ты ведь помнишь, я чемпион СССР по фехтованию среди юниоров?

Эту историю папа любил. Кубок давно покрылся пылью, рапира ржавчиной, а гордость сияла новеньким самоваром.

— Помню.

— Ну и представь. Семьдесят четыре года человеку. Давление скачет. Колени трещат. Котлеты без чеснока уже считаются событием. И тут какой-то юноша с ножом предлагает тебе выбор между жизнью и смертью. Это же моветон.

Женщина молчала. Моряк за стеной играл на саксофоне что-то печальное.

— Захожу я в дом. Парни думают — за документами. А у меня в кладовке стояла рапира. С девяносто второго года. Ржавая, прекрасная. Настоящая.

— Папа…

— Выхожу. Они смеются. Громко. Один даже на корточки присел от счастья. Тут я ему — тык! В бедро.

— Ты его проткнул?!

— Очень аккуратно. Техника всё-таки. Рука помнит. У парня кровь пошла быстро, красиво. Второму я клинок к горлу приставил и говорю: «Дорогой мой, если мы не вызовем скорую, ваш друг покинет этот мир от потери крови. Вы снимаете футболки, пережимаете артерию и молитесь. Клинок не чищен с восемьдесят пятого года. Антибиотики — вопрос отдельный».

Алёна сидела на койке и смотрела в стену. В голове медленно кружились чайки абсурда.

— И что они?

— Сразу стали уважительнее. Один даже сказал: «Отец, ты псих». Очень воспитанный молодой человек оказался.

— Дальше?!

— Вызвали скорую. Парня увезли. Второй поехал с ним. Потом милиция. Вопросы, бумаги, объяснения. Следователь молодой, глаза круглые. Спрашивает: «Зачем вы использовали холодное оружие?» А я ему: «Молодой человек, это инвентарь спортивной славы».

— И?

— Поставили на учёт.

— Господи…

— Зато мотоцикл цел.

Тут папа сказал это с такой гордостью, с таким внутренним светом, словно речь шла о спасении Родины. Где-то вдалеке снова гавкнула собака. Скрипнула калитка. Наверное, сосед Семёныч пошёл обсуждать новости улицы.

Атлантика за бортом вдруг показалась женщине вполне разумным местом. Никакой рапиры, никаких попыток убийства, только вода. Вода не задаёт глупых вопросов про колющее в частном доме.

Папа помолчал и добавил уже совсем мирно:

— Хотя знаешь, Алёнушка… Эти ребята потом даже извинились. Один из больницы звонил. Просил адрес секции фехтования.

Жизнь любит странные педагогические методы.

© Ольга Sеребр_ова