Она перестала выбрасывать старые календари после две тысячи семнадцатого. Не специально, просто рука не поднималась перелистнуть последний лист декабря, где на обратной стороне ещё остались детские каракули.

В том году их единственная дочь не пришла из школы. Скорая, реанимация, тишина.

Всё звучало слишком громко, слишком отдельно от них.

Она поначалу складывала детские вещи в коробки аккуратно, почти с деловой сосредоточенностью. Муж не мешал. Он сидел на кухне и зачем-то каждый вечер пересчитывал спички в коробке. Их было всегда одно и то же количество, но он всё равно пересчитывал.

Так и жили. Время для них закончилось, а для всех остальных... нет.

Котёнка принёс муж. Серый, с белыми лапками, похожий на комок февральской слякоти, только тёплый. Он не спрашивал, просто поставил переноску на кухонный стол, и оттуда выглянуло недоумение с усами. Назвали Прошей, сокращённо от «прощение», только никто не произносил это вслух.

Первые два года она училась заново разговаривать с живым существом. Наливала молоко в блюдце, которое помнило другие губы. Гладила по бархатной спине, шептала «ешь, дурачок», и голос не ломался.

Проша терпел. Он спал у неё на подушке, топтал живот лапами, требовал внимания ровно в пять утра. И она вставала. Потому что кому-то нужно было вставать.

Дверь в тот день осталась приоткрытой буквально на минуту, муж выносил мусор, замешкался у почтовых ящиков. Проша, который никогда не проявлял интереса к коридору, вдруг сорвался с подоконника и выскользнул в щель.

Она искала его три месяца. Расклейка объявлений стала ритуалом, который заменял ей молитву. Тысячи листовок А5, чёрно-белая фотография, телефон, «ОЧЕНЬ ПРОСИМ ВЕРНУТЬ». Она клеила их на столбы, на двери подъездов, на витрины закрытых магазинов.

Ночью не спала, обходила дворы, звала шёпотом, боялась спугнуть. Муж находил её на скамейке в три утра с пачкой сырых листовок на коленях.

Никто не позвонил. Ни разу.

Через три месяца она перестала выходить на улицу. Просто сидела у окна, смотрела на голубиные стаи и перебирала в памяти, где могла не доклеить, не дописать, не дозваться.

Звонок раздался в субботу, около двух часов дня. Она мыла чашку, ту самую, с трещиной на ручке, которую не выбрасывала с две тысячи семнадцатого. Телефон зажужжал на столе, номер был незнакомый, городской. Она вытерла руки о джинсы и нажала «ответить».

— Алло?

В трубке захрипело, кто-то дышал прямо в микрофон. Потом детский голос. Наигранно писклявый, с утрированной интонацией куклы из дешёвого ужастика:

— Мама, мама! Ты потеряла меня? Мяу-мяу!

Пауза. И следом смех. Не один человек, несколько. Гоготали с присвистом, взахлёб, как будто сами не верили, что у них получилось дозвониться. Кто-то на фоне крикнул: «Скажи, что ты котёнок, дура!» — и снова взрыв хохота.

Она слушала, не дыша. Чашка в руке была ещё влажной, и вода стекала по пальцам на пол. Она не положила трубку. Ждала, пока они нахохочутся. Минуту, может, две. Потом женский голос, уже без игры, будничный: «Ладно, хватит, скинем в тикток».

Короткие гудки.

Она поставила чашку в раковину. Повернулась к окну. На подоконнике лежала забытая листовка. Та, что она не доклеила в прошлый раз, потому что закончился скотч.

Проша смотрел с бумаги круглыми глазами, такими же, как у той, другой, на старом календаре за семнадцатый год.

Она выключила звук на телефоне. Потом зачем-то вынула сим-карту и положила её в ящик с вилками. Муж, когда вернулся с работы, не сразу заметил. Спросил: «Что-то случилось?» Она покачала головой и спросила, не хочет ли он чаю.

Вечером она сидела на кухне, смотрела на закипающий чайник и думала о том, как устроен мир, в котором люди записывают на телефон чужую агонию, чтобы выложить в раздел «приколы».

Она подошла к окну, которое всё это время было закрыто, и впервые за долгое время открыла его. В квартиру вошёл обычный городской воздух. Ничего особенного. Чуть пахло бензином и пылью.

Она стояла и смотрела вниз. Там кто-то шёл, кто-то разговаривал по телефону, кто-то смеялся.

Всё продолжалось... Жизнь продолжалась...

© Ольга Sеребр_ова