Весеннее утро легло на город мокрым одеялом.

Туристическое агентство «Лазурный берег» располагалось на первом этаже дома с облупленной лепниной и стойким запахом старых чемоданов. Этот запах напоминал одновременно бабушкин чердак, вокзальный буфет и чью-то несбывшуюся мечту о море.

Входная дверь иногда заедала, словно сомневалась в намерениях каждого посетителя.

Внутри стоял мягкий полумрак, который не мешал работе, скорее придавал ей вид чего-то слегка театрального.

Буклеты на стойке переливались глянцем, пытаясь убедить самих себя в собственном правдоподобии. Моря с бирюзовой водой, где волны облизывают песок. Горы в дымке, похожей на дыхание спящего великана. Небо, такое глубокое, что в нём можно утонуть. Пальмы, пытающиеся дотянуться к этому небу.

На одном снимке, самом старом, турист с неестественной улыбкой держал пирамиду за острый конец. Эту фотографию никто не менял уже семь лет, она стала частью интерьера, как трещина на потолке или скрип половиц.

Утро в агентстве текло вязко.

Кофе в кружке Георгия Петровича остыл на середине глотка. Людмила перебирала заявки. Борис делал записи в блокноте, больше для вида, чем по необходимости.

Вчерашний заказ лежал отдельно. Дания. Копенгаген. Два билета и гостиница с видом на канал. В примечании значилось что-то неровным почерком, про сказку, про Андерсена, про желание уехать туда, где жизнь складывается в истории с тихим финалом.

Такие заявки всегда оставляют странное ощущение. Словно человек покупает отсрочку от собственной кухни, от взгляда в зеркало утром, от самой жизни. Дания в этом смысле выглядела надёжно.

Георгий Петрович позвонил без особого энтузиазма. Отмены редко приносят новые смыслы. Скорее, подтверждают старые.

Он слушал молча, чуть наклонив голову, словно разговор происходил где-то рядом, в углу комнаты, между глобусом и рекламным стендом.

Людмила на секунду подняла глаза, уловила выражение его лица и вернулась к бумагам. Борис перестал писать и стал просто водить ручкой по странице, рисуя нечто, напоминающее карту без маршрута.

Беседа закончилась быстро. Без деталей, без попыток сохранить бронь, без той нервной вежливости, которая обычно сопровождает отказ от мечты.

Георгий Петрович положил трубку аккуратно, почти бережно. Некоторое время он смотрел на стену с фотографиями, где всё по-прежнему выглядело правильным и слегка нереальным.

Потом сказал:

— Они, видите ли, протрезвели и передумали, куда-либо ехать.

— Это как? — спросил Борис

— Это Боря, когда утром с похмелья понимаешь, что хотел не туда, куда хотел.

— А куда хотели-то?

— Отсюда, — ответила Георгий Петрович. — Как все. А теперь остаются. Как все.

В комнате стало тихо. Даже утро на секунду сбилось с ритма. Борис закрыл блокнот. Людмила чуть заметно кивнула, словно услышала давно знакомую новость.

И все эти моря, горы и чужие улицы на стенах вдруг показались местами, куда уезжают ненадолго. Ровно до утра. Пока в голове не зазвучат трезвые голоса. Или чья-то заботливая рука не поставит перед тобой стакан с рассолом и не скажет: «Пей, дорогой, Дания подождёт».

Георгий Петрович вздохнул, открыл папку «Отмены» и дописал в графу «причина» новую строчку. Рядом с «собака», «виза», «развод» появилось «протрезвели».

© Ольга Sеребр_ова