Город за окном давно перестал быть городом. Он превратился в скопление фонарей, каждый из которых горел на свой манер. Тополя у подъезда стояли в позе людей, которых только что разбудили и заставили участвовать в жизни. В этой осенней поре таилось что-то безнадёжное, но в то же время освобождающее...

В квартире на седьмом этаже Анна обнаружила, что завтра наступило сегодня. Дочь, уже в пижаме с единорогами, смотрела на неё глазами, полными той абсолютной детской веры в материнское всемогущество, от которой у родителей начинает дёргаться глаз.

— Мамочка, нам же завтра нужно принести поделку на праздник осени.

Анна посмотрела на часы. Часы показывали время, которое в нормальных семьях предназначено для чтения сказок вполголоса.

Она натянула куртку поверх домашнего свитера, который помнил ещё лучшие времена перестройки. В лифте отразилась женщина с решительным взглядом партизанки, отправляющейся в тыл врага. Врагом была безыдейная городская среда.

С ближайшей к подъезду клумбы были сорваны сухие сорняки. Они лежали в ладони с видом существ, которых только что лишили последнего пристанища. Десяток листьев — кленовых, с прожилками, напоминающими карту несуществующих республик, — дополнил коллекцию.

Мутным сонным взглядом Анна обвела двор, парковку, кусты. Перспективы открывались удручающие. Собачьи кака@шки в декоративных листьях смотрели на неё с вызовом, но она решила не опускаться до такой художественной правды жизни.

Она активно выискивала под слоем листвы жёлуди. Именно в этот момент её остановил патруль.

Двое мужчин в форме возникли из темноты с той внезапностью, с которой звонит будильник в выходной день. Анна согнулась над кучей листьев, и эта поза, совмещённая с поздним временем, судорожными движениями и горящим взглядом, навела стражей порядка на определённые мысли.

— Гражданочка, — начал один из них, и в его голосе звучала та участливость, которая обычно предшествует обыску.

Анна выпрямилась, держа в руке пучок сухой травы, которая в ином контексте могла сойти за что угодно, кроме того, чем она являлась.

Последовал продолжительный диалог, в котором Анна с жаром доказывала, что она не наркоманка, выискивающая закладки. Она объясняла, что она несчастный родитель, а эти сорняки и пучок листьев — это завтрашняя оценка, детская психика и её личная репутация в родительском чате, где и так уже шепчутся за спиной.

Патрульные переглянулись. Один из них, кажется, вспомнил, что у него самого дети учатся во втором классе. В его глазах промелькнуло узнавание, то самое, которое объединяет всех родителей школьников в единый орден страдальцев.

Её отпустили. Пожелали удачи.

Дома её ждали квадраты фанеры тридцать на тридцать сантиметров. Муж заготовил их под что-то, что должно было случиться в будущем. Анна реквизировала один квадрат без тени сомнения, ибо настоящее имеет приоритет перед будущим. Особенно когда это настоящее пахнет родительским долгом.

Они уселись с дочкой за стол. Анна высыпала из кулька найденное добро, и оно рассыпалось по столешнице с шорохом, в котором слышалась осенняя грусть и безнадёжная попытка выдать желаемое за действительное.

— Мы будем делать пейзаж осени, — сказала Анна тоном, не терпящим возражений.

Дочери была поручена синяя гуашь и пространство в верхней части квадрата. Детская рука выводила облака.

В нижней части Анна взялась за термоклей. Сорняки и листья ложились на фанеру с видом усталых путешественников, наконец-то добравшихся до места назначения. Они должны были изображать деревья. Получилось быстро и удручающе.

Конструкция напоминала то ли место крушения дирижабля, то ли лес после прохождения урагана.

Утром конструкция благополучно отправилась в школу. Анна проводила её взглядом, полным той нежности, испытываемой к вещи, с которой больше никогда не хочешь иметь дела.

Днём, когда женщина пришла за дочкой, подоконники в коридоре уже превратились в выставку достижений народного хозяйства. Каждая поделка кричала о родительской любви, измеряемой часами, потраченными на каштановые особняки с резными наличниками.

Там стояли портреты из рябины, которые выглядели так, будто их делал да Винчи в перерывах между «Тайной вечерей» и проектированием вертолёта. Каждый листик приклеен с ювелирной точностью. Каждый жёлудь занимал стратегически выверенную позицию.

Их работа тоже стояла там.

Она приятно выделялась на общем фоне. Отпавший сухой сорняк свисал с фанерного квадрата. Видимо, устал притворяться деревом и решил просто быть собой. Синее небо, нарисованное дочерью, перетекало в сумерки без всякого перехода, как это бывает только в детских рисунках и в жизни, когда понимаешь, что день прошёл не так, как планировали.

Анна подошла поздороваться с учительницей.

— Я поставила высший балл, — сказала учительница. — Сразу видно, что ребёнок делал всё сам. Это сейчас такая редкость.

Они посмотрели друг на друга. В учительском взгляде Анна прочла то уважение, которое оказывают людям, сумевшим сохранить достоинство в условиях полной творческой беспомощности.

Дома муж спросил, где фанера. Анна сказала, что фанера стала искусством. Он не стал уточнять, где теперь ночует искусство, и пошёл искать другую.

© Ольга Sеребр_ова