Это был час пик, время, когда честные труженики, подобно стаду бизонов, мигрируют от мест своей трудовой повинности к местам кормления.

В одном из таких заведений, уютно примостившемся у подножия делового небоскрёба, за столиком у окна сидела молодая особа. Как её звали для нашего повествования не столь важно, ибо в этот момент она была не просто девушка, а голодным волком в юбке.

Обед выдался на славу. Время поджимало, стрелки часов бежали быстрее, чем официанты в этом кафе, поэтому девушка ела с той сосредоточенной страстью, с какой скульптор отсекает лишнее от глыбы мрамора. Только в данном случае глыбой был ростбиф с картофельным пюре, а скульптором — её неукротимый аппетит.

Это голодное желание было настолько явным и неподдельным, что вызывало невольное уважение у всех, кто наблюдал за процессом. Всех, кроме одного.

За соседним столиком восседал субъект, чья внешность явно свидетельствовала о том, что он давно и безнадёжно влюблён в собственную персону. Он ковырял вилкой лист салата с таким видом, точно совершал акт величайшего самопожертвования.

Наблюдая за девушкой, которая с неуёмной энергией расправляется с обедом, он ощутил в своей душе нестерпимый зуд. Ему захотелось, как это часто бывает с такими субъектами, поделиться своей непрошеной мудростью, словно он был Сократом, а всё кафе — его Афинами.

Наконец, он не выдержал. Отложив вилку, он наклонился в сторону барышни и произнёс тоном оскорблённой добродетели:

— Разве девушки так едят? Жрёте как мужик, а потом будете сидеть толстая и одинокая...

Молодая женщина, которая как раз отправила в рот последний, самый сочный кусочек мяса, замерла. Она медленно прожевала, проглотила и подняла на наглеца глаза. В них не было ни обиды, ни гнева. А только ледяной покой и лукавый огонёк, предвещающий бурю.

Она отложила вилку, промокнула губы салфеткой с королевским величием и, понизив голос до конфиденциального шёпота, который, впрочем, был отчётливо слышен, произнесла:

— Видите ли... у меня глисты. Огромные такие, ленточные. И если я не буду кормить их быстро и помногу, они начинают... как бы это помягче... беспокоиться. А когда они беспокоятся, это доставляет мне массу неудобств. Так что приходится жертвовать эстетикой ради здоровья.

Она сделала паузу, позволив этой картине укорениться в сознании собеседника.

— Это всё ради них.

Эффект превзошёл все ожидания. Лицо мужчины, секунду назад источавшее превосходство, приобрело цвет сырого теста. Его кадык судорожно дёрнулся. Он попытался что-то проглотить, но вместо этого поперхнулся собственным соком.

Он схватил стакан с водой, но, взглянув на свой идеально выложенный на тарелке салат, представил, кто ещё мог бы ползать в этих листьях, и поставил стакан обратно. Его тошнота была настолько явной, что казалась почти осязаемой.

Не проронив больше ни слова, он подозвал официанта, расплатился за воду и вылетел из кафе, оставив свой обед нетронутым.

А девушка, проводив его задумчивым взглядом, заказала ещё чашку кофе и, поколебавшись, пирожное.

И так будет с каждым, кто сунет свой нос в чужую тарелку. Ибо нет в мире оружия более мощного и более неожиданного, чем хорошо поставленная фантазия голодной и раздражённой женщины.

© Ольга Sеребр_ова