Известно, что дети и кошки появляются на кухне именно в тот момент, когда хозяйка занята чем-то тонким и не терпящим суеты. Если вы раскатываете тесто для пирога — ждите, что в него вляпается кошачья лапа. Если вы снимаете пробу с борща — будьте уверены, что ложка после вас уйдёт в детский рот раньше, чем остынет.

Но консервация — дело особое. Консервация — это стратегия. Это закладка продуктов впрок, в будущее, в вечность. Дети, которых вы позвали помогать, на самом деле пришли не помогать. Они пришли дегустировать будущее.

Вера Степановна, женщина с хозяйственной хваткой и предчувствием долгой зимы, решила в этом году взять количеством. Огурцы, помидоры, кабачки — всё росло на даче с таким нахальством, что девать урожай было некуда.

Банки звенели, крышки подготавливались, рассол закипал.

Кухня превратилась в филиал консервного завода, где директором, грузчиком и главным технологом выступала сама Вера Степановна.

И тут, как луч света в нервной обстановке стерилизации, явилась Маша. Маше было четырнадцать лет, и в обычные дни она передвигалась по дому исключительно в наушниках, как подводная лодка в автономном плавании. Но сегодня она наушники сняла, принюхалась к укропному духу и материализовалась на пороге.

— Мам, давай я помогу, — сказала Маша голосом, от которого Вера Степановна прослезилась от умиления, но виду не подала.

Помощь была принята с распростёртыми объятиями. Женщина, тая от нежности, ввела дочь в курс дела. Она рассказала о пропорциях соли, о магии смородинового листа, о том, что чеснок нужно класть любовно, а не кидать как попало. Маша внимала. Дело спорилось.

Огурцы уходили в банки плотными рядами, помидоры укладывались алыми боками к стеклу. Под конец марафона, когда уже смеркалось и за окнами зажглись фонари, дошли руки и до кабачков. Они были молодые, нежные, с тонкой кожицей.

Вера Степановна устала, Маша — тоже. Но финальный аккорд прозвучал. Последняя банка была закатана.

Маша удовлетворённо оглядела гору банок, зевнула, прикрыв рот ладошкой, и уплыла в свою комнату обратно в наушники, оставив после себя запах чеснока и ощущение светлого семейного счастья.

Вера Степановна, допив остывший чай, решила провести вечернюю перекличку банок. Она пересчитывала их, любовно протирала влажные бока и расставляла по ранжиру для отправки в погреб.

Первая банка — огурцы, красота. Вторая — огурцы, загляденье. Третья — помидоры, как кровь с молоком. Четвёртая... четвёртая вызвала у Веры Степановны лёгкое недоумение.

Она поднесла банку к лампе. В полумраке кухни свет падал на стекло, высвечивая содержимое. Среди идеальных, тугих огурцов торчал один. Он был явно надкушен. След от укуса — два полукружия, будто маленький зверёк решил проверить спелость плода и передумал его есть. Вера Степановна хмыкнула и отставила банку в сторону.

Следующая банка была с помидорами. Красные шары теснились в рассоле. Один из них, наглый и румяный, зиял рваной раной. Мякоть вываливалась наружу, семена плавали в свободном плавании. Кто-то явно впился в помидор с азартом.

Но это было только начало. Банка с кабачками также явила миру кабачок с аккуратным выкусом. В банке с ассорти (огурец+помидор) плавали сразу два надкусанных экземпляра, и они смотрели друг на друга с немым укором.

Вера Степановна открыла кладовку и ахнула. Из темноты на неё смотрели банки. В каждой, словно глаз циклопа, темнел надкушенный бок. В каждой! Это была неслучайность. Это была система.

Маша, видимо, подходила к процессу с научной добросовестностью. Она не могла допустить, чтобы в закатку попал хоть один непроверенный овощ. Девочка «взяла интервью» у каждого кандидата.

Это было похоже на детский сад, где в каждую группу подсадили по одному озорнику. Или на тюрьму, где в каждой камере сидит стукач.

Вера Степановна представила зиму. Она открывает банку с огурцами к ужину. Достаёт первый огурец — идеальный. Второй — идеальный. Третий — оп-па! А у него бочок выкушен. Гости смотрят, муж удивлённо поднимает бровь. А она должна будет сказать: «А это Маша пробовала. Это фирменный знак. Семейная реликвия».

Вера Степановна засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Потом села на табуретку и хохотала до слёз, глядя на этот парад уродцев.

Но как? Как дочь это сделала, ведь они вместе закатывали на кухне овощи. Когда успела? Правда, Вера Степановна отлучалась... там, по другим делам. Видать, этого хватило.

Утром за завтраком Вера Степановна налила Маше чай и поставила перед ней бутерброд.

— Маш, — начала она спокойно. — А скажи-ка мне, вот когда ты овощи пробовала... ты зачем их в банки надкушенными отправляла? Ну доедала бы, а не надкушенные в банку.

Маша поперхнулась. Её глаза округлились, щёки залились ровным свекольным румянцем. Она поняла, что раскрыта. Консервная конспирация провалилась. Но в её взгляде мелькнуло и облегчение. Носить в себе эту страшную тайну дегустатора было тяжело.

— Ну... — протянула Маша, глядя в кружку. — Я просто... ну... проверяла качество. А вдруг которые червивые? Выбраковка нужна. Вот я и выбраковывала.

Вера Степановна снова расхохоталась. Маша, видя, что бури не будет, тоже улыбнулась, сначала робко, потом во весь рот.

— Ладно, — сказала Вера Степановна, вытирая слёзы. — Зимой будешь свои «проверенные» банки открывать. И есть то, что понадкусывала.

Маша кивнула, но в её глазах читалось: она готова. Она верила в свои дегустаторские способности.

А Вера Степановна, допивая чай, думала о том, что эти банки с надкусанными овощами — лучшее, что случилось в этом консервном сезоне.

Ведь в каждой из них, помимо укропа и чеснока, законсервировалось кое-что ещё. Машино детство, например. Её непосредственность. Её дурацкая, но трогательная серьёзность. И смех, которым теперь будет наполнена кухня долгими зимними вечерами, когда очередная банка откроется и предъявит миру своего укушенного обитателя.

© Ольга Sеребр_ова