Начало девяностых годов было временем удивительным, я вам скажу. С одной стороны, вроде бы уже можно было всё, с другой стороны, ничего нельзя было достать. Железный занавес рухнул, но почему-то прямо на головы обывателей, и теперь они сидели под обломками и пытались понять, что им с этой свободой делать.

И тут, как инопланетный артефакт, упавший в болото, появились видеокассеты. Это был Грааль, сделанный из пластмассы и магнитной ленты. Достать кассету было подвигом, сравнимым с похищением золотого руна.

Ведь её надо было у кого-то выпросить, потом переписать, потом вернуть, и всё это сопровождалось такими сложными ритуалами, что иной дипломатический протокол отдыхает.

Тимофей Матвеевич, человек уже немолодой, служащий в конторе по распределению лесоматериалов, всю жизнь свою мечтал о чём-то возвышенном. Мечты его, впрочем, никогда не имели конкретного очертания.

Так, туманное желание чего-то этакого, что вырвет его из цепких лап обыденности, из вечных разговоров о картошке, о нехватке сахара, о том, что у соседей опять прорвало трубу.

И вдруг... счастливый случай. Знакомый знакомых, имевший связи с моряками дальнего плавания, достал кассету с фильмом «Крепкий орешек», о котором ходили легенды. Говорили, что там один американский полицейский, человек необыкновенной храбрости, в одиночку, представьте, в одиночку! — расправляется с целой бандой террористов в небоскрёбе.

Тимофей Матвеевич, получив сокровище, решил, что такое дело нельзя отмечать в одиночку. Надобно разделить радость с ближними, с теми, кто способен оценить. А заодно и утереть нос соседу из тридцать пятой. Который на прошлой неделе хвастался, что у него есть приятель, видевший человека, державшего в руках кассету с «Крокодилом Данди». Теперь Тимофей Матвеевич сам мог стать этим человеком, и даже лучше.

Он пригласил Глеба Капитоновича, соседа из двадцать восьмой квартиры. Глеб Капитонович был человек нервный, обидчивый, носил с собой записную книжку, куда заносил мысли, приходившие ему в голову при чтении газет или просмотре телепередач.

Мысли были больше мрачного содержания, но Глеб Капитонович их берёг. Он подозревал, что, если все эти размышления собрать воедино и издать отдельной книгой, получится томик посильнее Шопенгауэра.

Позвал Тимофей Матвеевич и Клару Семёновну, старушку с верхнего этажа, вдову профессора, женщину хотя и пожилую, но с юношеским интересом к заграничной жизни.

Ну и Виктора, Витька из котельной, куда ж без него. Витёк был человек простой, работящий, с руками вечно в мазуте, но с душой чистой и доверчивой, как у ребёнка.

Жена Тимофея Матвеевича, Людмила Петровна, дама суровая и к мечтам мужа относившаяся скептически, тем не менее накрыла стол. Выставила огурцы, картошку в мундире, селёдку, политую подсолнечным маслом. И даже, как особый шик, две бутылки финского лимонада, который в те времена считался почти деликатесом.

Тяжёлый, танкообразный и невыносимо капризный видеомагнитофон «Электроника» был включён. Кассета с почти неприличным шипением въехала в чрево. Началось таинство.

Голос переводчика был явлением совершенно особым. Одинокий, гнусавый, какой-то простуженный звук читал текст с таким выражением, словно это были сводки с фронта. Но зрители терпели, потому что понимали: за этим голосом, за этим хриплым бормотанием скрывается нечто настоящее, подлинное, американское.

Там, на экране, люди жили настоящей жизнью: стреляли, падали с высоты, кричали страшные вещи. Здесь, в комнате с фикусом, граждане сидели тихо и внимали, как пророчеству.

Брюс Уиллис на экране был воплощением мужественности. Он ползал по вентиляции такой грязный, такой потный, такой настоящий! Клара Семёновна даже прослезилась: надо же, какой отважный мужчина, а ведь мог бы стать профессором.

Глеб Капитонович приготовил карандаш. Витёк замер с бутылкой лимонада у рта.

И вдруг среди этой священной тишины, среди пальбы и героических стонов, голос переводчика, этот глубокий, трагический голос, оборвался на полуслове.

Раздался шум, точно человек резко отодвинул стул, загремел чем-то железным, и совершенно другим, писклявым, почти бабьим голосом закричал куда-то в сторону, явно не в микрофон:

— Мама! Да сколько можно! Я же просил, ну, просил же я тебя! Не жарь ты эту рыбу сейчас! Слышишь! Пока я «Орешек» озвучиваю!

В комнате повисла ватная тишина. С экрана, после паузы, снова раздался глубокий, невозмутимый, бархатистый голос переводчика, который, как ни в чём не бывало, продолжил фразу Брюса Уиллиса:

— …потому что у меня, приятель, на сегодняшний вечер совершенно другие планы. Я не собираюсь здесь торчать и выслушивать твою белиберду.

Тут всё и рухнуло. Витёк, услышав эту фразу после всего, что было, после «рыбы», после материнского окрика, зашёлся таким хохотом, что слетел со стула и присоединился к Глебу Капитоновичу, уже катавшемуся по ковру.

Клара Семёновна, давясь смехом, полезла в сумку за валерьянкой, рассыпала таблетки по полу, и их тут же начал подбирать и грызть комнатный пёс Тимофея Матвеевича, лохматый Тузик.

Глеб Капитонович, кое-как поднявшись, дрожащей рукой вытащил свой блокнот, открыл его и вывел корявым почерком только одну фразу: «Мама, не жарь рыбу». Всё остальное, все глубокие мысли, все меткие наблюдения, которые он собирался записывать весь вечер, вылетели из головы.

Великая битва добра со злом съёжилась до размеров кухонной сковородки.

Фильм кончился как-то сам собой. Никто не заметил ни победы американского духа, ни финальных титров.

Разошлись за полночь. Усталые, счастливые, с болью в скулах и животах от смеха. Глеб Капитонович на лестнице остановился, посмотрел на свой блокнот, хотел что-то добавить, но махнул рукой и спрятал его в карман. Что добавишь, когда всё уже сказано той самой фразой про рыбу?

Витёк уже внизу, из котельной, крикнул вдогонку:

— Глеб Капитоныч, а давайте завтра «Рабыню Изауру» посмотрим? Интересно, что там у переводчика мама жарить будет?

И снова грохнул смех, эхом прокатившийся по подъезду, разбудив собак и заставив запоздалого прохожего на улице остановиться и перекреститься.

А Тимофей Матвеевич долго сидел на кухне, смотрел на потухший экран, на чёрную кассету в видеомагнитофоне, и думал о странной, нелепой, но почему-то очень утешительной мысли: что даже у самого крутого героя, у того самого «крепкого орешка», есть тоже где-то мама, которая в самый неподходящий момент жарит рыбу.

И от этой мысли ему становилось почему-то спокойно и даже немного радостно. Герои героями, а жизнь, настоящая, наша, каждодневная, кухонная, пахнущая рыбой, она всё равно сильнее. И слава богу.

© Ольга Sеребр_ова