Автовокзал города N стоял на площади, которой уже лет двадцать никак не могли присвоить имя. Пахло соляркой, чебуреками и той особенной дорожной тоской, которая охватывает человека при виде отходящего автобуса.

В зале ожидания сидели разные люди. Командировочные с дипломатами, колхозницы с рассадой, военные с увольнительными. У ног их стояли сумки. Самые разные, какие только бывают у людей, собравшихся в дорогу.

Ульяне было шестнадцать лет. Она стояла у платформы номер три. Рядом стояла бабушка Клава. Она держала авоську с банками варенья. Банки позвякивали при каждом её движении.

— Ты это, — говорила бабушка Клава, — в автобусе на сквозняке не сиди. Окна там открываются. Дует.

— Хорошо, бабушка, — отвечала Ульяна.

Девушка смотрела на подходящий автобус. Жёлтый «ПАЗ» с ржавым крылом напоминал старого ветерана, доживающего свой век на лавке у подъезда. Крыло это висело над колесом, как великий вопрос русской интеллигенции: что делать?

Жизнь представлялась Ульяне длинной дорогой. И эта дорога должна была привести, к счастью. Или к бабушке. Или, к счастью, у бабушки — варианты не исключали друг друга.

И тут, в очереди за билетами Ульяна заметила чудо. Молодой человек. Он был хорош до такой степени, что на него хотелось молиться или хотя бы подать предварительное заявление в ЗАГС.

Светлые волосы лежали волнами. Такими, какими мог бы гордиться океан в свой лучший день, когда корабли отдыхают от праведных трудов. Джинсы сияли чистотой. Редкость, достойная занесения в Красную книгу или хотя бы в местную газету. Кроссовки белели так, что на них больно было смотреть.

Парень купил билет и направился к автобусу. Походка его отличалась лёгкостью, свойственной танцорам Большого театра. Или людям, которым не нужно тащить сумку с вареньем. Впрочем, с точки зрения грации, это одно и то же.

Ульяна вошла в автобус. Сердце её бухало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде сразу. Она прошла в конец салона и опустилась у мутного окна. В разводах на стекле угадывалась целая жизнь: трагедия, комедия, драма и прогноз погоды на завтра — всё сразу.

Парень вошёл следом. Окинул взглядом салон. Мест имелось в изобилии. Но взгляд его остановился на Ульяне и уже не отпускал. Он двинулся по проходу, и каждый шаг его отдавался в Ульянином сердце колокольным звоном.

— Здесь свободно? — осведомился парень голосом, достойным чтеца новостей или, на худой конец, исполнителя романсов.

— Свободно, — выдохнула Ульяна.

Парень разместился рядом. Рюкзак водрузил на колени.

Чёрный рюкзак с нашивками, на которых значилось нечто англоязычное. Ульяна английский знала плохо. Но ей почему-то казалось, что там написано про любовь. Или про то, что жизнь удалась. Или про то, что спонсор этого показа — Кока-Кола.

Автобус качнулся, словно пробуждаясь от летаргии.

— Меня Максим зовут, — сообщил парень, явив миру улыбку, достойную рекламы зубной пасты.

— Ульяна, — представилась Ульяна голосом, в котором дрожали все ноты сразу, включая те, что не существуют в природе.

Максим устремил на неё взгляд. Глаза его оказались голубыми и ясными. Именно такой голубизны бывает небо над Грецией. Ульяна видела его только по телевизору, в программе «В мире животных» или что-то подобное.

Двери автобуса закрылись с шипением удава, проглотившего кролика. Ульяна ощутила внутри себя нечто поющее. Голосок был тонкий, комариный, но настойчивый. Комарик этот пел о любви, о счастье, о том, что всё будет хорошо, несмотря на прогноз погоды.

— Далеко направляешься? — поинтересовался Максим.

— К бабушке, — призналась Ульяна. — В Заречье.

— А я в Красное, — сообщил Максим. — Там озеро имеется. Красивое.

Ульяна представила озеро. Синяя гладь. Песчаный берег. На берегу — она и Максим. Она в купальнике. Максим без футболки. Солнце клонится к закату. Птицы выводят рулады. Бабушки нет и не предвидится.

— Красивое, наверное, озеро, — произнесла Ульяна с выражением знатока.

Она там никогда не была. Но раз Максим сказал, значит, так оно и есть. В шестнадцать лет чужие слова обладают силой закона.

— А ты где учишься? — осведомился рассказчик.

— В школе, — ответила Ульяна. — В одиннадцатый перешла.

— Совпадение, — обрадовался Максим. — Я тоже.

Они поглядели друг на друга. Во взгляде этом уместилось всё: лето, молодость, дорога, надежда, обещание счастья и аванс будущих разочарований.

Максим придвинулся ближе. Ульяна уловила аромат его одеколона. Пахло свежестью. Так пахнет только первое сентября, когда ещё не начались уроки и впереди целый год. Или реклама, которая врёт про райское наслаждение, но врёт убедительно.

— Слушай, — заговорил он вполголоса, — а может, после Заречья ко мне в Красное заглянешь? Озеро покажу. Там такие места...

Договорить ему не удалось.

Автобус дёрнулся и замер, будто наткнувшись на препятствие, невидимое глазу, но ощутимое судьбой. Двери разъехались с тем же шипением.

В проёме возникла бабушка Клава.

Она стояла на ступеньках как явление. Как пророк, принёсший истину, от которой не скрыться. Лицо её пылало, лоснилось от пота, выражая решимость, достойную декабристок.

— Внученька! — возгласила бабушка Клава на весь салон.

Голос её заполнил пространство автобуса без остатка. Добрался до водителя, до старушки с бидоном, до мужика в кепке, видевшего сон про получку. Добрался до каждого.

— Возьми платочек носовой!

Бабушка Клава воздела руку. В руке белел платок. Батистовый, с васильками, вышитыми собственноручно. Васильки глядели на пассажиров синими глазами, ничего не понимая в человеческой драме.

— У тебя же сопли!

Слово повисло в воздухе. Повисло, застыло, превратилось в облако, в тучу, в то самое небо, под которым когда-то сгорели Содом и Гоморра. Слово было простое, даже вульгарное, но в устах бабушки Клавы оно обрело силу исторического приговора.

Кто-то кашлянул. Кто-то прыснул. Кто-то отвернулся к окну, делая вид, что ничего не произошло. Кто-то уставился на Ульяну с интересом натуралиста, обнаружившего новый вид насекомых.

Максим замер. Рука его, только что тянувшаяся к девушке, остановилась на полпути, повисла в воздухе, вопросом без ответа. Потом рука упала на колени, на рюкзак с заграничными нашивками.

Максим отвернулся к окну. Так обстоятельно, как отворачиваются от всего самого дорогого.

Ульяна приняла платок. Пальцы её подрагивали, выдавая душевное смятение. Платок хранил тепло бабушкиных рук и пах прошлым веком.

— Спасибо, бабушка, — пролепетала Ульяна голосом, каким говорят в храме или на могиле.

Бабушка Клава кивнула. Окинула взглядом Максима, который демонстрировал спину и затылок, не желавшие иметь ничего общего с происходящим. Бабушка вздохнула. Тяжело и глубоко.

Этот вздох вместил в себя войну, работу, похороны дедушки, варенье и бесконечную бабушкину любовь.

Затем она удалилась.

Двери закрылись. Автобус тронулся.

Максим не отрывался от окна. Смотрел так, словно берёзы должны были явить ему нечто сокровенное. А река собиралась открыть тайну жизни. Точно лес обещал убежище от позора, только что обрушившегося на его светлую голову.

Ульяна сидела, не зная, куда себя деть. Руки казались чужими и лишними. Ноги не вписывались в пространство. Голова не умещалась на плечах. Она вся была лишней в этом автобусе, рядом с этим Максимом, рядом с его белыми кроссовками и чистым затылком.

Девушка шмыгнула носом.

Максим тяжело вздохнул.

Ульяна сжалась в комок. Маленький, незаметный комочек.

Взгляд её упёрся в пол. На полу теснились следы. Бесчисленные следы пассажиров, ехавших по своим делам. У каждого своя жизнь. Кто-то счастлив, кто-то нет. У Ульяны жизни не стало. Остались сопли, платок с васильками и чувство полного краха бытия.

Она отвернулась к окну.

Автобус подбрасывало на ухабах. Трясло немилосердно, как телегу на просёлке. Пассажиры мотались вместе с автобусом.

Ульяна постигла истину: всё завершилось. Не начавшись, завершилось. Из-за платка. Из-за бабушки. Из-за соплей. Из-за того, что мироздание устроено несправедливо к шестнадцатилетним девушкам.

Время застыло. Ульяна смотрела в затылок Максима и понимала, что не может смотреть больше никуда. Пыталась отвлечься — считала деревья за окном, следила за облаками, вспоминала таблицу умножения. Затылок не отпускал.

Наконец автобус притормозил у остановки «Поворот на Красное». Максим стремительно поднялся, без единого слова. Вскинул рюкзак на плечи.

Взглянул на Ульяну. Секунду. Одну секунду, вместившую целую жизнь. Всё, что было и чего не было.

И зашагал к выходу.

Двери распахнулись. Молодой человек ступил на землю. Не оглянулся. Даже краем глаза не повёл. Ушёл в своё Красное, к своему озеру, к своей жизни, где нет места сопливым девчонкам.

Автобус покатил дальше.

Теперь можно было шмыгать носом свободно, громко, от души. Никто не дёргал плечом, не вздыхал обречённо.

Ульяна достала платок. Посмотрела на васильки.

— Спасибо, бабушка, — сказала она.

И высморкалась.

Звучно, обстоятельно, с чувством выполненного долга.

Наверное, это была не любовь. Так, разминка перед настоящим чувством. Репетиция оркестра перед большим концертом.

Ульяна улыбнулась этой мысли. Впервые за последний час. Улыбка вышла кривая, неловкая, но живая. Она убрала платок в карман.

За окном показалась знакомая остановка. Бабушка Поля уже стояла с ведром клубники. Ульяна встала, поправила сумку, подняла авоську с вареньями. И вышла из автобуса.

Солнце светило ярко. Пахло травой, коровами и приближающимся ужином. Жизнь продолжалась. Нос дышал свободно. Впереди была клубника, две недели каникул и полное непонимание того, как жить дальше.

Что, в сущности, и есть счастье.

© Ольга Sеребр_ова