Умонастроение ребёнка, воспитанного в строгости церковного устава, это любопытная смесь искреннего благоговения и совершенно практического подхода к сакральным материям.

Оно способно, подобно молодому вину, забродить самым причудливым образом, породив вместо смиренной молитвы нечто фантасмагорическое, на грани святого и… гигиенического.

Маленькая Лена росла в семье, где расписание жизни напоминало церковный календарь. Воскресная служба, занятия в воскресной школе, вечернее правило — её детский мир был наполнен молитвами, запахом ладана и мерцанием лампад.

Она знала все тропари и могла отличить Казанскую икону от Владимирской с лёгкостью, с какой другие дети различали покемонов.

Домашний иконостас был для неё таким же привычным фоном, как для иного ребёнка плакат с супергероем. Только супергерои тут были построже и в позолоте. И, как казалось Лене, с лёгким укором взирали на разбросанные по полу игрушки.

Однажды к её родителям в гости пришли друзья с дочкой Катей. Девочку оставили в Лениной комнате для «мирных игр». Катя оказалась девочкой тихой, даже скучноватой. Она молча перебирала кукол, не предлагая никаких затей.

Будто была не гостьей, а тихой послушницей, отбывающей наказание в углу. Время текло медленнее, чем великопостная служба. Нужно было срочно вносить разнообразие в этот духовный застой.

— Ты умеешь играть в священника? — спросила Лена, осенённая внезапным вдохновением, подобным святому духу нисходящему на апостолов.

Катя, разумеется, только покачала головой. Эта игра существовала ровно пять секунд, сиюминутно изобретённая для заполнения вакуума.

Лена с жаром миссионера взялась за просвещение подруги. Она усадила Катю посреди комнаты и начала обучение.

«Отче наш», «Богородице Дево, радуйся» — деловито бубнила Лена, а Катя старательно повторяла, глядя на неё с благоговейным недоумением туземца, впервые слышащего о едином Боге. Духовный ликбез занял добрых полчаса, и к концу Катя уже могла сносно пропеть «Спаси, Господи, люди Твоя», что Лена сочла удовлетворительным минимумом для допуска к таинствам.

— А теперь, — торжественно объявила Лена, — мы будем освящать комнату. Чтобы изгнать всякую нечисть.

Она подошла к столу, свернула из тетрадного листа аккуратную трубочку и вручила Кате.

— Это будет кропило. Ты будешь моим пономарём, — сказала Лена, немного путая чины, но твёрдо зная, что помощнику нужен красивый титул.

Затем Лена направилась к розовому пластиковому горшку в углу комнаты. Обе девочки к тому моменту успешно использовали его по прямому назначению. И теперь он должен был послужить вере.

Лена с благоговейным видом подняла его двумя руками.

— А это — наша кропильница. В ней святая вода. Агиасма. Очень сильная.

Катя замерла, осознавая всю глубину момента и ответственность. Лицо её выражало серьёзную сосредоточенность новопосвящённого адепта. Она полностью вжилась в роль, позабыв и про кукол, и про скуку.

Церемония началась. Лена, исполняя роль иерея, обмакивала бумажное «кропило» в «святую воду» и с тщательностью реставратора, восстанавливающего фрески, окропляла розовые обои, ножки кровати — «Изыди, дух лености!», дверцу шкафа — «Бежи, демон беспорядка!»

Она бормотала нараспев причудливую смесь церковнославянских слов и собственных заклинаний: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, изыди, нечисть, из-под дивана и не возвращайся до следующей генеральной уборки!»

Кате эта часть безумно понравилась. Её охватил священный азарт, сравнимый разве что с азартом охотника на призраков. Она выхватила у Лены «кропило» и с радостным усердием начала шлёпать им по шторам, приговаривая: «Аминь! Аминь! Изиди-иди! А то как окроплю!»

Комната постепенно покрывалась своеобразными брызгами, создавая на обоях уникальный абстрактный узор в стиле «раннего неосознанного ребёнка». Воздух наполнялся стойким, ярким и очень земным ароматом, далёким от благоухания храма, но зато очень личным.

Апофеоз духовного подвига прервал громкий голос с кухни:

— Лена! Катя! Чем это у вас так… благоухает?

В дверь просунулась встревоженная мамина голова. Её профессиональный нос хозяйки и матери уловил знакомые, но в данном контексте совершенно немыслимые ноты.

Её взгляд упал на гордую Лену с горшком в руках, как с драгоценной реликвией, на Катю с мокрой, размокшей бумажной трубочкой, на украшенные свежими брызгами обои. Выражение лица матери прошло стремительный путь от простого недоумения «Что это?» через догадку «Неужели…?» к безмолвному, леденящему душу ужасу «О БОЖЕ, ОНИ ИМЕННО ЭТО И СДЕЛАЛИ».

— Мы освящаем комнату, — рапортовала Лена, сияя. — Я научила Катю. Мы изгнали нечистую силу. Святой водой.

— Это… это святая вода? — тихо переспросила мама, указывая на горшок.

Последовала красноречивая пауза. Мама закрыла глаза, сделала глубокий вдох (тут же пожалев об этом) и произнесла только два слова, облитых ледяным спокойствием человека, стоящего на краю пропасти:

— Выйдите. Обе.

Игра закончилась. Последствия длились гораздо дольше. Сила и продолжительность воспитательной беседы, последовавшей за открытием, стёрлись из Лениной памяти. Видимо, психика милосердно похоронила эти травмирующие подробности.

Но один итог врезался в память навсегда. Весь следующий месяц мама ежедневно, с упорством святой, вела собственную битву. Она вооружалась тазиками, особыми растворами, тряпками и смотрела на розовые обои в Лениной комнате с видом человека, штурмующего неприступную крепость.

Пятна под её натиском светлели, бледнели, съёживались, но их призрачный абрис, как вечное напоминание о Великом Освящении, оставался видимым ещё очень долго, вплоть до следующего ремонта.

А Катя, говорят, вернувшись домой, первым делом попросила у родителей горшок и бумагу. Для важных духовных дел. Мама, женщина проницательная, тут же поняла, откуда ветер дует... прямо из воцерковлённой гостиной их друзей.

И на следующее утро она записала дочь в художественную школу. Пусть лучше окропляет акварелью бумагу, чем… ну, в общем, бумагу.

© Ольга Sеребр_ова