Лариса хотела дочь. Очень, до дрожи в коленках, до тихого безумия в глазах. Первый сын, Ваня, подарил ей материнство, но сердце всё равно просило бантиков и платьиц.

Через два с половиной года они с мужем Павлом решили: «Трое много, один мало, а два в самый раз», — резюмировал Павел, как будто рассчитывал оптимальный штат сотрудников для маленькой фирмы под названием «Семья».

Две полоски на тесте вызвали у Ларисы ликование. В голове уже звучали имена: Маша, Даша, Софья. Всё внутри пело о розовых пинетках.

Одиннадцатая неделя. УЗИ. Врач водит холодным датчиком по животу. Молчит. Потом оборачивается с лицом, полным чисто медицинского изумления.

— Ну, поздравляю. У вас там… два сердца бьются.

Тишина в кабинете стала плотной как кисель. Лариса сначала не поняла. «Два?» — переспросила она шёпотом.

— Два, — кивнул врач. — Двойня.

Павел, узнав новость, отреагировал с простотой человека, привыкшего решать задачи одним движением. Его вердикт состоял из одного слова: «Аборт». Звучало это точно приговор ненужному проекту.

У Ларисы внутри что-то щёлкнуло. Словно замок захлопнулся. Она посмотрела на мужа, на его решительное лицо, и поняла всё. Решение было простым, ясным, как счёт до трёх. Один, два, три.

Три – это она, Ваня и две точки под её сердцем. Всё остальное осталось за дверью той жизни.

Дальше события понеслись с кинематографической скоростью. Вещи в чемодан, игрушки в сумку, сына под мышку. Билет на поезд. Две тысячи километров. Родина-мать встретила её холодным ветром и полным отсутствием знакомых лиц. Телефон был обычным кирпичом без интернета, а сбережения таяли с каждым днём, обещая через три месяца оставить их на улице.

И тут, на самом краю, появилась она – Прасковья Ивановна. Пожилая женщина, похожая на высохшую яблоню, сдавала комнату в старом бараке. Десять квадратов жилья, четырёхквадратная кухня, вода из колонки и туалет во дворе, похожий на сказочный теремок с паутиной. Лариса, стиснув зубы, заплатила за месяц. Дальше было уже некуда.

Прасковья Ивановна, узнав историю, молча поставила перед Ларисой чашку с трещиной и мутным чаем. Потом махнула рукой. «Живи. Плати за свет с газом. Вон он, живот-то, уже виден». Этот жест был равнозначен королевской милости. Лариса уцепилась за этот шанс, как утопающий за соломинку, оказавшуюся крепким бревном.

Через четыре месяца УЗИ выдало новый сюжетный поворот. «Девочки. Обе», — сказала врач. Лариса вышла из поликлиники и села на лавочку. Две дочки. Желанная дочка, умноженная на два. Вселенная, казалось, подмигнула ей из-за туч, щедро переборщив с исполнением желаний.

Следующие три года были временем героического абсурда. Горы пелёнок, два кричащих младенца, вечно голодный первоклассник Ваня и десять квадратов пространства, где каждая крошка на полу имела значение.

Иногда Лариса ловила себя на мысли, что её разум, как перегруженный процессор, вот-вот издаст тихий писк и отключится. Но он не отключался. Он просто работал, день за днём, на пределе, находя решения там, где их, казалось, не существовало.

И вот сейчас, годы спустя, в большой светлой квартире стоит тишина. Сыну Ване – двадцать один, дочкам-близняшкам – по семнадцать. У каждого своя комната. Есть ванная с горячей водой, кухня с холодильником, полным еды, и балкон, с которого видно далеко-далеко.

Лариса иногда заходит в самую маленькую комнату, похожую на свою спальню в бараке. Теперь там кладовка. Она стоит среди коробок и старого хлама, и ей кажется, что она слышит эхо. Эхо падающих капель из крана, эхо детского плача, эхо своего собственного тяжёлого дыхания в четырёх стенах. Она касается рукой обоев и улыбается.

Она выжила. И не просто выжила. Она отстроила целый мир на обломках старого. Этот мир, тёплый, светлый, наполненный жизнью её детей. Её самая безумная, самая смешная и самая абсолютная победа.

Доставшаяся ценой десяти квадратов в старом бараке и безграничного упрямства одной женщины, которая очень хотела дочку. И получила сразу две.

© Ольга Sеребр_ова