Библиотека была её храмом спокойствия. Запах старых переплётов и тихий шелест страниц убаюкивали Ксению, даря иллюзию укрытия от внешнего мира. И именно здесь, у стеллажа с русской классикой, она встретила Его.

Его звали Илья. Он представился учителем математики, химии и физики. «Человек-наука», — с улыбкой подумала Ксения. Он был красив, но не броско, а какой-то основательной, интеллигентной красотой.

Очки в тонкой оправе, умный взгляд. И главное, он умел говорить. Не болтать, а именно говорить. Цитаты из Бродского, шутки про квантовую физику, лёгкая самоирония. В голове у Ксении пронеслась восторженная мысль: «Боже мой, алмаз! Настоящий, неогранённый алмаз!»

Алмаз, сияя эрудицией, плавно перевёл разговор от законов Ньютона к тревогам современности. «Я вот часто думаю о том, что происходит, — сказал Илья, с искренним беспокойством в голосе. — Очень тяжело смотреть на страдания людей. И наших и .... тех».

Ксюша, растроганная его участием, почувствовала доверие и позволила себе роскошь быть откровенной. Она тихо, поделилась своим горем и сочувствием к тем, кто страдает от войны.

Улыбка на лице Ильи не исчезла. Она просто застыла, стала бутафорской. В его глазах что-то щёлкнуло, будто он не эмоционального человека перед собой видит, а решал логическую задачу.

«Любопытно, — произнёс он тем же ровным, «учительским» тоном. — Значит, ты против наших? Считаешь, что там, на той стороне, правда?»

Он сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание. «Я, знаешь ли, как гражданин, обязан реагировать. Вот... заявление о дискредитации могу написать, дело пяти минут. Я ведь и бланки тут, в справочном отделе, видел».

Девушка онемела. Её алмаз, её прекрасный незнакомец, оказался не рыцарем, а холодным инквизитором, готовым сдать её в ближайшее отделение за несколько сказанных с искренним чувством слов.

Эта история странным эхом отозвалась в памяти её друга, Максима. Услышав рассказ Ксении, он горько усмехнулся.

«Знаешь, это у них точно семейное, — сказал он. — У меня в Самаре такие были знакомые, целая династия. Основатель клана, дедушка Василий. При Советах он был эталонным гражданином. Писал доносы на соседей-«антисоветчиков». Кто анекдот не тот рассказал, кто в церковь сходил, кто просто молчал слишком уж подозрительно».

Максим сделал глоток кофе.

«И знаешь, каков результат его трудов? За свою бдительность дед Василий получил две дополнительные комнаты в том самом общежитии, где все жили. И не просто комнаты, ему в одну из них ванну с унитазом установили! Представляешь? В коммунальном аде личный санузел! Для его семьи он был не стукачом, а героем, добытчиком.

Он не предавал, он «заботился о безопасности государства и благополучии семьи». И эту установку, что можно и нужно торговать чужими бедами ради своего благополучия они передавали из поколения в поколение. Твой Илья, похоже, из той же породы».

Максим закурил.

«Это не просто «плохие парни». Они продукт и одновременно вирус социальной системы, где донос возведён в ранг добродетели. Их трагедия в том, что они искренне могут считать себя патриотами, блюстителями порядка и морали.

Они научились не чувствовать чужую боль, потому что система поощряет именно бесчувственность. Сочувствие к «чужому» или «врагу» в их картине мира — это слабость, предательство, отклонение от нормы.

Философски таких людей можно назвать «функционерами несвободы». Они не мыслят категориями добра и зла, совести и сострадания. Они мыслят категориями «правильно/неправильно», «наше/не наше», «полезно/вредно». И самое страшное, что они искренне верят, что, угрожая доносом, спасают страну от таких, как ты.

Они строят своё благополучие на руинах чужих судеб, будь то две комнаты в общежитии или мнимое ощущение собственной значимости.

И живут они не в «такие времена». Они вечны. Они лишь меняют маски, подстраиваясь под конъюнктуру.

Вчера они боролись с «антисоветчиками», сегодня с «дискредитаторами». А завтра найдут нового врага. Потому что без врага, без «другого», на которого можно указать пальцем, их собственная жизнь теряет смысл и оправдание».

Максим замолчал, его слова повисли в воздухе, тяжёлые и безрадостные, как свинцовые тучи. Он посмотрел на Ксюшу, которая, кажется, съёжилась, слушая его. В её глазах читался не просто испуг, а глубокая растерянность, будто у неё из-под ног выбили не только почву, но и все законы физики, которые ей так вдохновенно объяснял её несостоявшийся «алмаз».

Она обхватила руками чашку с остывшим чаем, словно ища в её тепле хоть какую-то опору.

— И что теперь? — тихо спросила она, и её голос дрогнул. — Как вообще жить, Макс? Если в библиотеке, в таком месте, за десять минут из принца может получиться... стукач? Если доверие стало опасной роскошью? Замкнуться дома? Смотреть на каждого человека как на потенциального осведомителя? Так же с ума сойти можно.

Максим вздохнул. Он понимал, что его философский пессимизм лишь усугубил её отчаяние. Теперь нужны были не диагнозы, а рецепт выживания. Пусть не идеальный, но рабочий.

— Жить, — твёрдо сказал он, отодвигая свою чашку. — Не существовать, перебегая от стены к стене, а именно жить. Но жить, соблюдая «технику безопасности», как инженер на опасном производстве. Правила простые, хоть и печальные.

Ты же моешь руки после улицы? Вот и с доверием теперь так же. Не расплескивай его на первого встречного, каким бы блестящим он ни казался. Доверие теперь... это не стартовый капитал при знакомстве, а награда, которую человек должен заслужить долгим и проверенным временем общением на нейтральные темы. Книги, кино, музыка, пожалуйста. Личное, сокровенное, политическое, только после прочного фильтра.

Твой Илья — это идеальный урок. Он показал тебе яркую вывеску «Свой», но внутри оказался самый что ни на есть «Чужой». Теперь твоя задача создавать и укреплять круг настоящих «Своих». Маленький, тесный, проверенный. Людей, с которыми можно быть слабой, растерянной, говорить что думаешь, не боясь, что завтра это окажется в протоколе. Эта сеть взаимной поддержки, твой главный щит. В мире, где поощряется донос, дружба и верность становятся актом сопротивления.

Ксения слушала, кивая, но в её глазах копилось новое, ещё более горькое недоумение. Она резко, почти с отчаянием, провела рукой по лицу.

— Я понимаю все эти правила, Макс! Понимаю! Но это же... это про то, как выжить. А как... как жить с этим внутри? — её голос сорвался. — Я не хочу выбирать между «за наших» и «за чужих»! Я не хочу, чтобы гибли ЛЮДИ. Ни с той, ни с другой стороны. Я хочу, чтобы Саша и Игорь вернулись со СВО живыми. Чтобы перестали умирать мальчики, которые тоже чьи-то Саши и Игорь. Разве это преступление? Разве за это должны грозить доносом? Неужели теперь надо выбирать? Или ты желаешь смерти «им», или тебя объявляют предателем? Я не могу и не хочу делать такой выбор!

Она почти кричала, выплёскивая наружу ту боль, которую вызвал в ней не столько донос, сколько сам факт, что её обычное человеческое сострадание кто-то посмел назвать предательством.

Максим смотрел на неё, и вся его взрослая, циничная уверенность куда-то ушла. Он видел перед собой не запуганную девушку, а человека, чьи самые базовые моральные устои подвергли насилию.

— Никто не имеет права заставлять тебя делать этот выбор, — тихо, но очень чётко сказал он. — Это и есть главная война. Война за твоё право оставаться человеком. Тот парень, система, которую он представляет, они хотят, чтобы ты разделила мир на «наших» и «не наших». Твоё нежелание этого делать, твоё сочувствие ко всем, кто страдает, это не слабость. Это и есть твоя сила. Это и есть твой личный фронт.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Ты не должна выбирать. Ты должна помнить. Помнить, что желать мира — нормально. Хотеть, чтобы твои друзья вернулись живыми — нормально. Не желать смерти никому — нормально. Это и есть та правда, которую они пытаются выжечь в нас калёным железом. Спрячь её поглубже в сердце. Не выставляй напоказ, чтобы не стать мишенью для уродов вроде того учителя. Но и не отрекись от неё. Потому что в день, когда всё это кончится, миру понадобятся именно такие, как ты. Те, кто не разучился плакать над чужой бедой.

Ксюша смотрела на него, и по её щекам медленно текли слёзы. Но это были уже не слёзы страха и беспомощности. Это были слёзы горького, но необходимого понимания.

— Значит, я не предатель? — прошептала она.

— Нет, — твёрдо ответил Максим. — Предатель — это тот, кто предаёт человечность. А ты как раз за неё и держишься. Просто теперь это твоя тайная вера. И твоя тихая форма сопротивления.

© Ольга Sеребр_ова

(dzen.ru/a/aPYAloepqDtj7QR6)